В воздухе пахло прелой осенней листвой и горным камнем, непривычный запах для городских жителей. Тропа взбиралась в гору, понемногу, но упорно, неукоснительно. Здесь, далеко за пределами Порт Аврелии, да и любых других городов, осень как будто больше успела за те же календарные сроки и готовилась сдать дела, уступить место зиме заранее. Погоду нельзя было назвать морозной, но Орнелла ощущала промозглость, особенно теперь, когда не могла носиться на своей лошади вокруг остальных всадников, путешествовавших смирно. Ее батюша, синьор Монтанари, и их общий друг Фергал ехали чинно, даже почтенно, и всю дорогу о чем-то тихо переговаривались. Слышать их Орнелла не могла, потому что отец замолкал, стоило ей ускорить шаг своей лошади и подобраться поближе в их размеренной процессии. Отговорка у отца была одна — он не хочет портить дочери сюрприз, а так же преждевременно раскрывать тайны. Только и оставалось, что плестись на почтительном расстоянии и буравить взглядом две спины.
Орнелла отчаянно скучала.

Когда с неделю назад ей сообщили, что в утешение после расторгнутой помолвки они поедут смотреть новый подарок, Орнелла, недостаточно расстроенная, чтобы ее в самом деле требовалось утешать, но охочая до подарков, уже навоображала себе все мыслимые и немыслимые дары. Если поедут из города — так подарком должно было стать загородное поместье, кукольный домик в натуральную величину, с прудом и лебедями, с рощей и косулями, с мраморными колоннами и видом на море. Орнелла изрядно размечталась, мысленно уже считала себя королевишной своего личного гнездышка, куда она сможет "удаляться от света", когда тот ей надоест. Хотя кого она обманывала, когда этой маленькой кокетке надоедал свет и развлечения Порт Аврелии?..

В назначенный день их скромная кавалькада покинула город по северной дороге, лентой изгибавшейся меж виноградниками, обнажёнными осенью до последнего прута, убегавшей в горы, а оттуда, через опасные и дикие перевалы — к соседям, в холодный, жестокий, сумеречный Умбрагальд (холодным и жестоким воображала его лично Орнелла, таковым он представлялся в известных ей трактатах и невыносимых, монотонных на ее вкус умбрагальдских балладах, где каждые три строфы кто-то кого-то расчленял, обезглавливал, бросал на съедение медведям, а прекрасные девушки неизменно умирали, то бросаясь с обрыва, то падая на меч, а иногда просто от горя). Ей рассказывали, что и торговые дела они ведут так же мрачно, холодно и жестоко. Можно было подумать, они и едут в соседнее королевство, до того долгим был путь, конечную цель которого ей никто не удосуживался назвать: ни отец, который все улыбался чему-то так задумчиво, ни Фергал, выражения лица которого было прочесть так же трудно, как эльфийские письмена, ни слуги, которых взяли с собой всего двоих. Весь первый день пути Орнелла Монтанари ехала во главе их процессии, и делала это с беспечной уверенностью человека, который ни разу в жизни не сомневался, что мир обязан подстраиваться под него.

Она была одета для путешествия — что в исполнении Орнеллы означало тяжелые шерстяные юбки модного грозового оттенка, сапоги, отполированные до блеска, которого не заслуживала ни одна горная тропа, и плащ с лисьим воротником, который мало делал для согревания, но очень много — для эффекта. Напомним, что Орнелла воображала дом у моря и хотела въехать туда юной царицей, затем и расстаралась. Когда на третий день этой экспедиции они продолжили путь в горы, когда широкая дорога сменилась узкой тропой, а лес вокруг заговорил на своем шумном языке ветра и шорохов, Орнелаа уже едва ли не дулась на своего уважаемого родителя за весь этот розыгрыш. Их последней стоянкой стал скромный постоялый двор, находившийся так далеко от широкой дороги, что барышня невольно задалась вопросом, приносит ли это предприятие хоть какой-то доход — может ли в этих диких местах набраться достаточная клиентура? Оказалось, что может — здесь часто останавливались охотники, сборщики горных трав, путешественники, иногда и умбрагальдцы, хотя вчера вечером они ни одного там не встретили.

Словом, Орнелла вся извелась от любопытства и нетерпения. Но сколько бы она ни куксилась, отец оставался неумолим. У Алессандро Монтанари было лицо, в котором одинаково читались обаяние и расчёт, и опыт уже научил Орнеллу, что эти качества редко существуют порознь. Фергала же уговаривать не было никакого смысла. Орнелла заносчиво считала, что хорошо его знает,  и что он всегда так выглядел, как будто здесь и не здесь одновременно. Словно его вовсе не касаются дела семьи, с которой он сотрудничает дольше, чем Орнелла живет на этом свете. Кстати, за все это время она не разглядела в нем ни одной перемены. Смутные воспоминания из ее раннего детства рисовали ее ровно таким же. А теперь она уже была в том возрасте, чтобы женское начало в ней завидовало тому, как неподвластен времени его внешний вид. И эта черта его интриговала ее не меньше, чем все остальные его черты.

Такой барышне, какой расцветала Орнелла, очень опасно надолго оставаться без общества и развлечений. Она тогда начинает употреблять свою наблюдательность, и позволяет себе думать те мысли, на которые в городе может не остаться времени. Юным барышням в целом не рекомендовалось думать об эльфах слишком пристально. Но Фергал был настолько частым гостем в их доме, что Орнелла считала его семьей и другом, ни разу при том не поинтересовавшись его собственным мнением на этот счет. Ей и не нужно было интересоваться — она судила по тому, как он говорил с ней, и как смотрел. Он говорил на языке людей, но не как говорят люди, и он никогда не обращался к ней, как к маленькой девочке. И он смотрел — не так, как смотрели на нее сверстники, или даже как старшие мужчины, в глазах которых даже чаще, чем желание Орнелла угадывала расчет, едва ли не слышала постукивание счетных досок в их головах. Они примерялись к ней, как к добыче, как к сделке, как если бы выбирали жирную гусыню для жервтоприношения богу собственной алчности. Уже сейчас Орнелла считала, что покорить кого угодно из людей будет достаточно просто.
То ли дело эльф.

Тем временем, они свернули с тропы и вскоре добрались до места, хотя отличить этот учаток глуши от любого другого было бы невозможно. Они вообще топтались в двух шагах от какого-то обрыва. Скальный склон резко поднимался вверх, рассечённый шрамом тёмного камня. Обрыв уходил в ущелье, узкое настолько, что солнечный свет навещал его дно лишь на считанные мгновения. Ни построек, ни знамен, ни отметок — ничего, что намекало бы на значимость этого места.

Они все спешились, чтобы размять ноги. Орнелла подошла к краю и заглянула в ущелье. Такая басстрашная, а по ее спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Придержала свои косы, будто боялась, что под их тяжестью сорвется в пропасть. Поскорее отойдя, она обернулась к отцу. Ее щеки, румяные от горного морозца, потешно сочетались с возмущенным взглядом.
— И это все?.. Это мой подарок?..
Монтанари наблюдал за дочерью и улыбался.
— Этот подарок стоит больше, чем все остальное твое приданое, девочка.

Обняв Орнеллу за плечи, Алессандро развернул ее к скале, как будто хотел представить их друг другу, и очень негромко, чтобы не слышали ни слуги, ни лошади, поведал о своем маленьком, стратегическом коварстве. Как он купил эту землю, каким трудоемким делом будет развернуть здесь экскавацию, потому что кость — а здесь нашлась кость — она в глубине, внизу, немного под углом. Не такая большая, чтобы Гильдия Археологов сочла это сокрытие изменой, но и не такая маленькая, чтобы ею разбрасываться. Настолько маленьких костей пока вообще не находили. Даже самый крохотный осколок, который взвешивали на аптекарских весах и старались при этом не дышать, был своего рода состоянием, если правильно подобрать покупателя. Смышленую девочку не пришлось долго уговаривать, чтобы она оценила подарок: не самый блистательный снаружи, но внутри этой скалы вроде как был запрятан десяток загародных домов. Когда отец договорил, что от такого приданого за своей невестой не откажется и сам король, покуда не выжил из ума, Орнелла рассмеялась — звонко, искренне, совершенно неуместно в этом диком и заповедном крае.

Довольный, Монтанари ущипнул ее за щеку и кивнул на их спутника:
— А если ты мне не веришь, так спроси Фергала. Можешь и поблагодарить заодно, его находка. Можно считать, что и его подарок к твоей будущей свадьбе.
Возвращаясьна несколько шагов к лошадям, ее отец дружески хлопнул эльфа по спине, в благодарность за сообщничество. Тем временем, Орнелла оглядывала суровый пейзаж уже в новом настроении: она-таки чувствовала себя здесь королевишной, пусть вместо мраморных колонн у нее в новых владениях разве что горная твердыня и бездонное ущелье вместо озера. Она вся оживилась и порхнула к Фергалу.

— Благодарю вас, Фергал, — Орнелла присела в несколько наигранном реверансе, — Никто раньше не дарил мне целую скалу.
Она встала рядом с эльфом и стала рассматривать уходящую ввысь каменную породу, и мгновение спустя добавила уже тише, заговорщически:
— А я ведь так и не знаю, как вы это делаете. Как вы так узнаете, что где-то там в глубине драконья кость?.. Вы можете этому научить?..

Он не считал себя стариком, но Алессандро Монтанари шел шестой десяток лет, и он давно поседел, а сотрудничество с этим эльфом, Фергалом, начал еще его отец, и одни боги упомнят, где он его нашел и как они согласовали те условия, которые и нынешний патриарх рода Монтанари соблюдал неукоснительно. Эльф не требовал ничего непосильного, вообще не прибегал к требовательным интонациям в деловом разговоре. А кроме того, сколько Алессандро себя помнил, Фергал и вовсе не проявлял никаких плотский желаний, свойственных мужчинам. Много лет назад, когда Монтанари был подростком, даже младше, чем его маленькая Орнелла сейчас, это изумляло — что Фергал не тяготел ни к вину, ни к картам, ни к девкам, ни к именитым дамам, ни к юношам, раз уж на то пошло. Он просто был, странной частью их семьи, их обстановки. Если у эльфа и были желания, то страстей уж точно — ни одной.

Сделавшись же в свою очередь мужем и отцом, Алессандро был уже астолько привычен к эльфу в своем доме, к его диковинной, потусторонней порядочности во всем, что не запирал от него ни столового серебра, ни дверей в спальни домочадцев. Эльф был своим. Его исправно приглашали на все семейные торжества и события. Фергал был одним из них, почетный Монтанари, он вплелся в их семью. У Алессандро выросли свои сыновья, преемники его дел и этого сотрудничества. В их спальнях он не раз и не два находил на утро разнообразных гостей, да и сам глава семьи... Скажем так, не отставал от жизни. А в спальне, которую обыкновенно занимал эльф, — всегда одну и ту же, которую ему дозволено было обставить на своей вкус, — там никогда не находили никого, даже других эльфов. За все пятьдесят лет ни разу. Теперь подросла и Орнелла, и ее отец хорошо платил горничным дочери, чтобы они не чувствовали, что задаром осведомляют его о ее поведении. Но полученные сведения пока не прибавили ему седин, а Фергал... А боги его знают, этого Фергала. За последние полвека Алессандро до того привык к нему и до того в нем уверился, что считал эльфа абсолютно безобидным, почти что евнухом. Может, так оно и было, никто в семье не проверял.

Словом, Алессандро Монтанари и бровью не повел, завидев как его кровиночка о чем-то шушукается с этим блаженным эльфом, как они оба опустились на траву, сцепились руками и говорили, должно быть, о костях в глубине скалы. Он сделал знак болтливому Бертольдо, чтобы тот пока подал ему флягу с водой.

А если бы старый Монтанари присмотрелся бы пристальнее не к эльфу, а к собственной дочери, то мог бы и заметить, как румянец на ее щеках сменил оттенок, как заблестени ясные глаза и дрогнули губы на выдохе. Рядом лежали тонкие перчатки, которые она торопливо стянула и бросила, когда Фергал попросил подать ему руку. Его ладонь была вдвое больше ее собственной, еще не до конца утратившей детскую пухлость, и когда он прижал ее к холодной земле, Орнелла могла чувствовать только одно — черствый холод почвы снизу и тепло его кожи сверху. Эльф был прав, она хорошо чувствовала свое тело. Чувствовала, как этой малости хватило для того, чтобы сердце забилось быстрее, чтобы щекам и шее стало жарко, словно бы никакого мороза и в помине не было, как все существо очаровывалось разговорами Фергала о чем-то таком прозаичном, как холодная горная земля у них под ногами. Он смотрел вниз, как будто видел эти кости, там, в глубине, а Орнелла смотрела на него и гадала, что если он чувствует перемены в горной породе, если слышит шепот костей, то что он видит и слышит о ней самой, прикасаясь к ее руке?.. Только подумав эту мысли, она почувствовала себя совсем прозрачной и голой перед ним, он же должен был видеть ее насквозь, осязать ее любопыство и влечение. Как ни странно, Орнелла совершенно этого не смутилась.

— Признаюсь, я слышу только ветер в соснах, — вздохнула она негромко и с сожалением в голосе, которое было вполне искренным, — А земля кажется мне холодной, твердой, и безжизненной.
Она снова завидовала ему. Фергал умел что-то, чего не могла она — не могла сейчас, не могла научиться, не могла купить. Эльф вот уж полвека как часть их семьи, а Орнелла так мало знала о том, каким представляется ему мир. Когда они шептались и обсуждали городской свет, то речь всегда шла о людях, и почти никогда она не шла об эльфах, о том, что они думают и чувствуют. Сейчас, разумеется, ее больше всего интересовало не то, что он слышит внутри скалы и каким видит ее нутро, ей куда больше хотелось, чтобы он увидел и услышал ее саму, Орнеллу, все ее любопытство, все это приятно смятение от соприкосновения их пальцев. Когда его хватка ослабла, она успела на мгновение переплести с ним пальцы — никто и не увидел, но сразу затем позволила ему отнять руку. Ее сожаление о том, что она не слышит собственную землю, сменилось деловитым лукавством. Пока Фергал помог ей подняться, Орнелла ободрилась от своих сожалений:
— Вероятно, у меня еще пока дурной слух до таких тонкостей. Учитель клавесина со мной тоже долго мучился, но потом хвалил. Вам надо почаще устраивать мне такие уроки, дорогой Фергал. Обучать меня слушать землю. И остальным вашим секретам.

— Нам лучше двинуться в обратный путь, чтобы вернуться до наступления темноты, — поторопил их Монтанари.
Бертольдо уже подскочил, чтобы подать юной госпоже руку и помочь взобратсья в седло. Он помалкивал, но все равно считал, что поездка была нелепой. Три дня пути, чтобы полчаса потоптаться посреди неприглядного, бесприютного ничего. И все это по наводке эльфа. Расправляя все свои юбки и полы плаща, Орнелла все еще с любопыством поглядывала на Фергала и улыбка на ее губах была такой же лисьей, как оторочка ее плаща. Девочка что-то замышляла.
Тайн больше не осталось, разговор можно было вести общий. На узкой тропе рано было пускать лошадей трусцой и Орнелла теперь могла беспрепятственно продолжать докучать эльфу расспросами:
— А что еще вы слышите в земле, Фергал? Вы слышите, как где-то там, в подземном царстве, бродят духи умерших?.. И как бьется сердце диска?..